В свое время я написал книгу "Дар Каиссы" о родстве изобретательства с созданием шахматных этюдов. Решив теперь вернуться к этой теме, я, разбирая архив, обнаружил у себя удивительную реликвию, о которой стоит рассказать.
В 1959 году я, как вице-президент Постоянной комиссии ФИДЕ по шахматной композиции, приехал в ФРГ и перед началом очередного конгресса гостил у своих шахматных друзей Гильберта и Марты.
Они жили в наследственном доме в пригороде Франкфурта-на-Майне, чудом уцелевшем во время американских бомбардировок. Объяснялось это чудо тем, что в тишайшем, утопающем в зелени местечке с вымытыми мылом улицами располагалось производство "Фарбенининдустри", пакет акций которого принадлежал американским владельцам. Там и работал Гильберт, ведя какую-то картотеку, вместо того, чтобы, как до войны, быть оперным режиссером.
Марта помогала мне совершенствоваться в немецком языке и варить удивительно просто чудесный кофе.
У них было два сына: Ганс, похожий на мать, такой же светловолосый, мягкий, задумчивый, и, весьма самостоятельный, Иоганн - подросток, собранный, весь в отца, крепыш с отрешенным взглядом, прозванный в семье за успехи в русском языке Ваней. Оба юноши приобщались к русской культуре и, преодолевая застенчивость, говорили со мной на моем родном языке.
Ганс, неплохой музыкант, играл нам на рояле Баха, Моцарта, Бетховена.
Помню, я назвал музыку Бетховена неумирающей. Гильберт оживился:
— Бетховен! Какой титанической внутренней силой нужно обладать, чтобы, теряя слух, продолжать жить миром звуков, создав так и неуслышанную им девятую симфонию, этот шедевр симфонизма, полный света и ликования, любви и радости, чего сам он был лишен. А творение его и ныне восхищает миллионы людей.
Гильберт всегда говорил несколько выспренно, но искренне и закончил свою тираду вопросом:
— Есть ли еще подобный пример в истории человечества?
— Может быть Гомер? — предположил я.
— Всевидящий слепец! Певец фантазии, подвига и красоты! Превосходный пример, но не тот, какой мне хотелось бы услышать.
— Из математики! — неожиданно подсказал Иоганн.
— Конечно, —- согласился я. — Есть видные математики, от рождения слепые.
— Не то, не то! — воскликнул Гильберт. — От рождения слепой живет в особом своем мире, не познав богатства нам доступных ощущений. Ваня, вступив в нашу беседу, видимо, имел в виду другой пример, не менее трагический, чем потеря слуха гениальным Бетховеном, не сломленным все же этим несчастьем.
— Кого же? — спросил я.
— Эйлера, — ответил Иоганн.
— Мы, инженеры, — согласился я, — и ныне при расчетах пользуемся его формулами в самых разных областях техники.
— Эйлер — это Бетховен от математики», — говоря это, Гильберт даже торжественно поднялся о места. — Вы вправе гордиться, что он был российским академиком, членом Петербургской Академии Наук.
— Почему же вы ставите судьбы Бетховена и Эйлера рядом?
— Потому что этот титан науки к концу жизни потерял зрение, но продолжал творить. И последние двадцать лет диктовал свои фундаментальные открытия... подумайте только... своему слуге!..
— Жюль Верн, тоже ослепнув, продиктовал свой последний роман внучке. Но записать математические трактаты!.. Должно быть удивительный был у Эйлера слуга!
— Вот именно, удивительный, а главное, никому не известный!
— Как странно! Пожалуй, за двадцать лет у Эйлера можно было многому научиться, пройти курс нескольких университетов.
— Я обладаю двумя реликвиями, случайно доставшимися мне. Одну я предназначаю за его музыкальные успехи старшему сыну Гансу, а другую - младшему, в расчете, что Иоганн вырастет, станет математиком и оценит ее. Я сейчас их принесу.
И он скрылся.
— Если бы вы знали, как Гильберт ими дорожит, — вздохнула Марта. — Но, боюсь, что мальчикам нашим они не так уж и нужны! — и она виновато улыбнулась.
Вернулся Гильберт, держа в руках небрежно исписанный старый нотный лист и еще обрывок пожелтевшей бумаги с какими-то знаками и линиями.
— Подлинники! — с гордостью коллекционера объявил он. — Вот это лист партитуры, собственноручно написанный самим Бетховеном. А это - совсем другое... Это - загадка! Она досталась мне за деньги от потомков...
— Эйлера?
— Нет! Его слуги!.. Никто пока не определил, что это такое! У меня надежда на Иоганна, станет взрослым математиком и разгадает эту тайну.
— И совсем я не для этого вырасту, — набычился курчавый крепыш. — Терпеть не могу историю... Одни упреки в школе... А за что? За королей, интриги, войны! И тут не все ли равно кто это нацарапал. Эйлер или его слуга? Наверняка устарело.
— Ах вот как! — вспылил Гильберт. — В таком случае я подарю эту реликвию нашему гостю. Он мастер создавать и решать шахматные этюды. Так пусть разгадает и эту задачу... и подарит нам новый этюд!
Так я стал обладателем загадочной реликвии, но, увы, не оправдал надежд Гильберта.