Пропущен все ж у Данте, право,
Восьмой круг ада - ПЕРЕПРАВА!..
из сонета автора
Холодный весенний ветер дул с пролива на обрывистый Керченский берег.
Пахло морем, изрытой землей и дымом от частых разрывов бомб, сыпавшихся с вражеских самолетов.
На узкой полосе между крутым берегом и водой, у пенной кромки наката лежал майор. Набегавшая волна прикрывала его до пояса. а откатываясь становилась розовой и открывала страшное зрелище человека с оторванными взрывом ногами.
При каждом взрыве бомбы масса людей в серых шекелях шарахалась в сторону. Более опытные из них. не помня ни о Пьере Ферма, ни об Эйлере, и даже не подозревая о теории вероятности, но усвоив свои наблюдения: снаряд или бомба второй раз подряд в одно и то же место попадает крайне редко, устремлялись в дымящиеся развороченные ямы, пытаясь найти хоть какое-нибудь укрытие...
Перебегая от одной воронки к другой, я оказался рядом с безногим майором и, склонившись над ним, скорее угадал, чем услышал в окружающем грохоте взрывов его слабеющий голос:
— Военинженер... прошу... пристрели меня...
Я содрогнулся. Не был я способен на такое! И зная, что ничем не могу помочь этому человеку, но сознавая, что что-нибудь должен сделать, малодушно приказал бойцам, оказавшимся рядом, перенести умирающего подальше от волн, словно это могло чем-то помочь ему...
Солдатская масса расступилась после моей команды, и обреченного майора перенесли в указанное мною место...
Это были горестные, трагические дни конца нашего контрзахвата у гитлеровцев Керченского полуострова.
Я, военинженер III ранга, со своей группой испытывал в боевых условиях изобретенные мной сухопутные торпеды с электроприводом, управляемые на расстоянии. Мы с моим другом профессором Иосифьяном, директором завода 627, были во главе группы, изготовившей их в мрачные ДНИ наступления немцев на Москву, рассчитывая встречать прорвавшиеся на улицы города танки выскакивающими из укрытий механическими "камикадзе", взрывающимися вместе с целью.
К счастью в Москве это новое средство защиты не понадобилось. Но на заводе, превратившемся потом в научно-исследовательский институт. их заготовили немало. Решено было использовать их на фронте. прежде испытав в бою, что и было поручено мне, главному инженеру завода. Место испытаний было выбрано на Крымском фронте, на только что отбитом у врага Керченском полуострове.
Трудно было представить себе более неподходящее место и время для боевых испытаний новой техники. Но наше высшее руководство в ту пору не отличалось прозорливостью. И все же, как писал в своих мемуарах "Мосты победы" генерал-полковник А.Ф. Хренов, заместитель командующего Крымским фронтом, нашей группе удалось доказать боеспособность сухопутных торпед и они нашли дальнейшее применение. А тогда на нашем счету было два подбитых танка и один уничтоженный дзот... После чего, полученный приказ требовал всю оставшуюся технику взорвать и личному составу группы переправиться через Керченский пролив. Недавно высадившаяся наша армия теперь вынуждена была спасаться, переправляясь через пролив на Таманский берег. Если в те же дни 1942-го года из Дюнкерка терпящая поражения трехсоттысячная, как и у нас, армия союзников переправлялась через Ла-Манш на британские острова с помощью английского военного флота, не говоря, уж, о торговых судах, то в нашем распоряжении было всего несколько катеров, шныряющих через пролив. И никаких других средств спасения.
Мы ехали к переправе из штаба фронта, укрывшегося в пропитанных еще античной пылью Керченских катакомбах. Я сидел за рулем, вел крытую машину-мастерскую.
Дорога была забита отступающей техникой и войсками. Во время одной из многочисленных остановок ко мне подбежал, грязно ругаясь и грозя пистолетом, лейтенант с требованием, чтобы я съехал в кювет. Увидев, что за рулем офицера, он извинился и пояснил, что надо уступить дорогу машине члена военного совета фронта товарища Мехлиса. Потом я видел, как мимо меня воровато прошмыгнула его автомашина к переправе, прорываясь сквозь части разбитой армии, остававшейся на берегу.
На переправе сгрудилась дезорганизованная толпа, беспомощная, неспособная, потерявшая надежду на спасение.
Катера приставали к длинному, далеко уходящему в море деревянному причалу, на котором толпились обезумевшие люди.
Порядка не было никакого. Грохот бомбежки усилили начавшие рваться артиллерийские снаряды. Затрещали пулеметные очереди.
Наблюдая ужас истребления этих беззащитных людей, я после случая с безногим майором, когда мою команду выполнили незнакомые солдаты, решился своевольно взять на себя командование переправой. И люди, ждавшие проявления чьей-то воли, услышав командный голос, стали слушаться меня. Пусть меня судят по строгому уставу, но на этот раз я не мог бездействовать, не мог поступить по-иному.
С помощью моих бойцов и офицеров удалось навести относительный порядок.
На очередной подошедший катер начали грузиться только раненые и личный состав госпиталей.
Солдаты на берегу принялись ломать какие-то строения, вязать плоты из досок и бревен.
И люди храбро пускались вплавь, не обращая внимание на поднимающиеся фонтаны брызг от падающих бомб и снарядов.
Но самым удивительным, чего забыть не могу, было «невероятное» суденышко, сооруженное и пересекавшее пролив вопреки всем расчетам Эйлера в его фундаментальном труде по теории кораблестроения и кораблевождения.
Это была легковая машина "эмка" грязно-черного цвета, обвязанная надутыми автомобильными камерами и бревнами, которые придавали ей плавучесть.
На задние колеса изобретатели приладили самодельные лопасти.
Мне доложили, что комиссар моей группы старший политрук Александр Михайлович Самчелеев, очевидно уверенный в тщетности выхода из окружения и не желавший сдаваться, застрелился. Рядовой Паршин поднял с земли сброшенную фашистскими летчиками шариковую бомбу и погиб вместе с санинструкторшей.
Но большинство нашей группы держалось стойко и даже старались обеспечивать порядок на переправе.
Вскоре на берегу появился генерал-полковник Хренов, который, поблагодарив за инициативу, приказал немедленно всей группой переправляться на Таманский берег.
— Твои торпеды еще пригодятся, — заверил он, не упрекнув меня за самоуправство.
А насчет торпед он оказался прав. Все-таки танкетки "камикадзе" сослужили свою службу. Правда узнал я об этом лишь в день сорокалетия Победы, когда незнакомый мне полковник в докладе на торжественном собрании в моем былом НИИ говорил, что в прорыве Лениградской блокады, в котором он участвовал будучи лейтенантом, были использованы наши сухопутные торпеды. Они заставили замолчать неприступные гитлеровские дзоты, спасши немало солдатских жизней и открыв пехоте путь для прорыва блокады!
Но это было все потом, а тогда передо мной был Керченский пролив, через который нам предстояло переправляться. Выполнение приказа генерала Хренова вовлекло меня в пренеприятную ситуацию.
Когда на переполненном катере мы приближались к Таманскому берегу, очередная бомба взорвалась так близко, что стоящие на палубе люди неволимо шарахнулись от борта и столкнули меняв ледяную воду.
В полном обмундировании я сумел выбраться на берег только потому, что не раз участвовал в состязаниях по плаванию. А потом, раскладывая под ярким южным весенним солнцем, уже не под грохот бомб, а под стрекотание мирных кузнечиков, свои воинские документы, я дрожа от холода согревался волевой гимнастикой, напрягая мышцы как при поднятии воображаемых тяжестей. Усталость взяла свое, и тут же на берегу меня сморил сон, в котором я видел странный однопролетный мост через пролив в том месте, где сходились две косы Керченского и Таманского берегов.
Много позже я узнал, что немцы действительно начали строили там мост, но забросили стройку, ограничившись канатной дорогой. После освобождения мост достроили наши инженеры, но он простоял недолго - был снесен огромными ледяными полями...
Перебросить же однопролетный мост, даже в этом месте, тогда было возможным только в сновидении. А теперь?